Полярная звезда

 

Анатолий Александров: ядерный вождь


(Александр Черницкий)
09.02.2014
 
Копаясь в одном из производственных архивов 2-й половины 1980-х, мы c коллегой случайно наткнулись на документы, которые без преувеличения можно назвать историческими. Правда, их публикация требовала изрядной литературной обработки и тщательной сверки по всем доступным источникам. Тем более, что ни одна автобиография в принципе не может избежать двух особенностей: приукрашиваний и замалчиваний. Но вот наконец итог наших бдений перед вами: полезного и приятного вам чтения – милости просим в мир Ее Величества Истории! Автора же данных мемуаров обозначим, как делалось это в старину, литерой N. Немало слов посвящено в данных воспоминаниях одному знаменитому президенту РАН СССР Анатолию Александрову. В 2014 году исполняется 20 лет со дня его смерти, отчего мы и посвящаем ему этот очерк.

Московское племя

На речной глади среди зеленых берегов застопорил все три дизеля серый военный корабль – словно разом застыл табун в шестьсот голов. С бортов тридцатиметровой длины зловеще смотрела по сторонам надпись «К-14».

Привычно вытравив якоря, мы готовились к спуску на воду легких катеров.

– Смотрите! – воскликнул кто-то. – Да ведь их тут целое племя!

На берегу толпились невесть откуда взявшиеся полуголые островитяне – человек пятьдесят. Приставив бинокль к глазам, я внезапно узнал предводителя:

– Ого! Не может быть…
– Кого ты там увидел? – встревожилась Тамара.

Она безуспешно пыталась что-нибудь рассмотреть, прикрываясь ладонью от жгучего света.

– Это же президент Академии наук СССР! – протянул я. – Точнее, бывший президент.
– Неужели Александров?
– Клянусь, это он, Таточка! – воскликнул я, передавая жене бинокль. – Кстати, мне первый секретарь как-то рассказывал, что Александров регулярно приезжает сюда поохотиться да порыбачить. Обком над ним и шефство взял, связью обеспечил…

Тамара сразу узнала несколько знакомых лиц:
– Похоже, Анатолия Петровича окружает все его большое семейство…

У самой воды стоял, по-хозяйски расставив ноги, восьмидесятивосьмилетний вождь. На его исключительно лысой голове красовалась панама из газеты «Известия», а поверх сатиновых трусов до колен обстоятельно свешивалось пузо. Ступни грозного аборигена напоминали перепонки гуся лапчатого: поверх обрезанных валенок были немыслимо натянуты какие-то резиновые галоши марки «Прочь от ревматизма!».

Тело четырежды лауреата Государственной премии и лауреата Ленинской премии, трижды Героя Социалистического труда, кавалера девяти орденов Ленина, множества других орденов и медалей сплошь покрывали рыжие волосы, из-под которых весело подмигивали конопушки.

Будучи одним из создателей атомной энергетики, Александров внес колоссальный вклад и в глобальное могущество советского военно-морского флота, чего стоило одно лишь размагничивание наших кораблей, сделавшее их неуязвимыми для немецких мин!

Однако сейчас, вглядываясь в пришельцев, академик кое-чего не мог взять в толк. Отчего на большом служебном разъездном катере – именно к этому классу судов относится здоровенный К-14 – отсутствует вооружение? Что делает на палубе штатская публика? И где команда – куда попрятались военные моряки?

Скоро мой катерок мягко ткнулся в песчаный пляж, и вместе с генералом Расщеповым мы выбрались на твердь земную. После дежурных приветствий и расспросов относительно К-14 Александров предупредил, обводя рукой пространство:

– Если вы решили расположиться прямо здесь, то опоздали. Как видите, у нас все занято!
– Анатолий Петрович, в низовьях Волги сотни или даже тысячи островов, места хватит всем, – заверил я.
– Тогда рекомендую вот этот, напротив, он пока необитаем, – академик ткнул пальцем вдаль. – Станете соседями!
– Конечно, будем дружить островами, – с энтузиазмом отозвался я. – И племенами!

Внезапно экс-президент АН СССР озабоченно спросил:
– А марля у вас имеется?
– Марля? Но зачем? – удивился Евгений Михайлович Расщепов. – Как мы должны использовать марлю?
– Оооо, так вы еще совсем зеленое племя, – протянул гений атомных реакторов. – Идем, покажу наш лагерь, и вы все поймете.

Мы двинулись за Анатолием Петровичем в сопровождении толпы его гомонящих родичей. Спустя несколько минут петляющая в густых кустах тропинка привела на здоровенную поляну. Нашим взорам открылось дикое стойбище Homo Sapiens подвида Homo Soveticus. Тут и там были разбросаны кострища, висели гамаки, лежали стволы деревьев, исполнявшие, очевидно, роль лавочек. Но самое главное: по периметру поляны стояли палатки и шалаши, обтянутые марлей.

– Ах, так это от комаров? – догадался Расщепов. – Спасибо, но мы с собой всякие мази захватили. Знаете – «Тайга», «Ангара»? Они комарье отпугивают. Может поделиться. Хотите?
– Молодой человек, выбросьте эти мази на помойку, которую вам еще предстоит устроить на своем острове, – веско сказал академик шестидесятидвухлетнему заместителю председателя КГБ СССР. – Кстати, не забудьте уничтожить ее перед отъездом, иначе мы быстро загадим острова. Уверяю вас, здешние комары закусают до смерти. Сначала они не дадут уснуть. А когда вы выбьетесь из сил и все-таки отключитесь, комары вас доконают до смерти – никто не уйдет живым!

Мы с Расщеповым переглянулись.

– Может, связаться по радио с Астраханью? – предложил я. – Пусть обкомовские прикупят марли…
– А как ее сюда доставят? – поинтересовался Евгений Михайлович. – Если только вертолетом. Пока купят, пока доставят на борт…

Перспектива и мне показалась мрачноватой:
– Пока борт разыщет нас в этой паутине рукавов, от экипажа К-14 останутся одни обескровленные тушки.
– А ведь с марлей еще нужно умело обращаться, – добавил Анатолий Петрович. – Поэтому не дергайтесь. Запас у нас солидный, с удовольствием поделимся с соседями. Когда первично обустроитесь, пришлите за мной моторку, я вас научу, как обезопасить себя от кровососов.

С тысячей благодарностей и огромным рулоном марли мы зашагали к берегу.

Курсом на пропитание

Между двумя островами было не так уж и близко – минут десять быстрого хода на катере. Когда выдающийся ученый высадился на территории нашего племени, то выглядел просто блестяще: к «семейным» трусам и газетной панаме добавился самый что ни на есть обычный портфель, с каким по всей стране ходили на работу граждане, причислявшие себя к интеллигенции.

Дать этому человеку почти девяносто лет было никак невозможно: уронив с головы последний волос годам этак к пятидесяти пяти, Александров «законсервировался». Сверхсекретный в прошлом физик-ядерщик стал всенародно известным в 1975 году, когда его избрали президентом АН СССР. Год шел за годом, а Анатолий Петрович оставался по-прежнему лысым – то есть как бы и не старел.

Обойдя сооруженное на скорую руку стойбище, он отпустил несколько колких замечаний относительно умения «некоторых» ставить кособокие палатки и разжигать жутко чадящие костры, после чего полез в свой портфель. К нашему изумлению, там оказался целый хирургический набор: ножницы, иголки, капроновые нитки. Все это добро имело огромные размеры, словно материализовавшаяся мечта гигантомана.

Очень скоро предводитель соседнего племени стоял на коленях в траве перед одним из наших жилищ. Ловко орудуя огромными иголками, он плотно сшивал между собой куски марли, тщательно наматывал пологи палаток на бревнышки и присыпал их песочком – чтоб не один гад не проник. Своей выносливостью Александров просто поражал: создав противокомариную защиту для одной палатки, он переходил к другой и вновь брался за дело.

Низкий поклон вам, академик: спустя несколько дней сама судьба поставила эксперимент, который убедил все наше племя в вашей правоте! Правда, единственный экспериментатор действовал, как бы это помягче сказать, не совсем по своей воле. Но чтобы поведать об этом происшествии, придется сделать небольшое лирическое отступление.

Частью нашей компании являлась балерина Марина Кондратьева, которая к этому времени уже сама, правда, не танцевала, а работала в Большом театре педагогом-репетитором. Народная артистка СССР была подлинным божеством русского балета – знаменитый хореограф Касьян Голейзовский прямо называл ее земным воплощением Терпсихоры. А вот супругом Марины Викторовны был человек малопримечательный, если не считать его поразительного рыбацкого мастерства и гомерического пьянства. – Позор ты мой, – причитала балерина, – спасибо, что хоть фамилию мою не пакостишь!

Выходя замуж, она весьма дальновидно не взяла фамилию мужа, не став Тумановой.

Никакой наживки Туманов не признавал, и даже на блесну не ловил, – только на «вонючую» ватку. Какими меркаптанами он ее пропитывал, навсегда осталось для нас загадкой. Смрад стоял жуткий, и рыба перла на него с обреченной оголтелостью. Однажды вечером Туманов так «наклюкался» в ходе рыбалки, что едва стоял на ногах, но при этом все норовил приложиться к бутылке. Увидав мужа в столь дивном виде, Марина закатила ему отменную сцену.

Психанув, разобиженный рыболов отправился из палатки в ночь. Ползком. Правда, далеко унести собственные телеса ему не удалось: бедняга впал в состояние грогги уже у ближайших кустов. Там мы и нашли его наутро. Жуткое зрелище, читатель. Искусанные комарами щеки опухли так, что не видно было ни глаз, ни носа, и едва угадывалась щель рта.

Человек не мог ни двигаться, ни разговаривать, – почти кома! Кое-как мы отволокли его в катер и отправили в больницу. Забегая вперед, скажу, что ко дню ухода К-14 вверх по реке муж звезды советского балета так и не успеет вылечиться. В руках у местных эскулапов Туманову придется провести аж три недели, а после выписки – вернуться в Москву при помощи «Аэрофлота». Помимо защиты от жутких волжских комаров, Анатолий Александров открыл нам немало прочих секретов островного быта. Оказалось, он вместе с многочисленными родственниками наведывался сюда каждый год и разработал немало оригинальных методик выживания среди дикой природы.

В разгар лета Астраханская область – царство страшной жары: вся провизия, какая только способна протухнуть, портится буквально за несколько часов. Для обмена бесценным опытом хранения пищевых продуктов в отсутствие холодильника академик пригласил меня на территорию своего племени. И продемонстрировал грандиозный погреб глубиной несколько метров. Набросав на бумаге его схему, я отправился восвояси.

Взявшись за лопату, я принялся рыть курсом куда-то этак на Бразилию. Ощущая себя самим Робинзоном Крузо, я с негодованием отвергал все попытки мужской части нашего коллектива внести свою лепту в эту важную работу. Ох и пригодились тогда изнурительные институтские тренировки в бассейне! Ямищу я выкопал на протяжении пяти часов кряду – на дне было весьма холодно. Вот только самостоятельно выбраться по отвесным влажным стенам я уже был не в силах. Джентльмены сбросили мне веревки, я ими обмотался: – Вира помалу!
– Есть вира, – прозвучало откуда-то с небес. – Взялись, мужики!

Надрываясь, они принялись тащить мои семь с половиной пудов.

Но и это было еще, конечно, не все. Предстояло прокопать подземный лаз, который начинался метрах в десяти от погреба и вел на самое ее дно. Затем мы соорудили крышу: перекрыли ямищу ветвями и листвой, на которые насыпали толстый слой земли.

Трудовой подвиг с погребом «по-александровски» вышел мне боком. Тогда я искупался в реке, и вода сцементировала землю, набившуюся в уши во время работы. На другой день ночью я не мог спать, а к утру уже орал от боли. Самое ужасное, что ушные капли не могли достичь барабанных перепонок. Пришлось радировать в Астрахань, и скоро к острову подошла баржонка, с которой собственной персоной сошел на берег главный отоларинголог области. Он привез все необходимое для лечения отита: лекарства, шприцы, аппарат УВЧ-терапии, генератор электричества к нему (хотя электричество мы могли провести на остров и от генераторов К-14), а также... большой зонт для защиты больного от палящего светила. Состояние мое улучшилось уже после первого укола и первой же физиопроцедуры, и далее я стремительно выздоровел незаметно для самого себя…

Зато подземный объект был сдан в эксплуатацию очень своевременно. Дело в том, что заботу о нашем пропитании взял под контроль первый секретарь Астраханского обкома КПСС (однажды он даже приходил проведать нас – на великолепном представительском катере). Нас закрепили за скромным рыбосовхозиком и еще одним колхозиком, располагавшимися неподалеку. Каждый божий день в четыре–пять утра к острову подходил небольшой траулер, с которого нам передавали то свежезаколотого теленка, то свежепойманного осетра, а также хлеб, овощи, молочные продукты.

Половину «гуманитарной помощи» мы тут же загружали на катер и отправляли в соседнее племя.

Икра «по науке»

Чтобы робинзонада казалась возможно более «настоящей», мы старались доказать и себе, и соседнему племени, что способны прокормиться самостоятельно. Как-никак, мимо текли волжские рукава, которые спустя полтора десятка километров впадали в Каспий – самое осетровое море на свете. Знаете, сколько икры носит в себе тридцатикилограммовый осетр? Целое ведро. А с пятидесятикилограммового мы получали аж два ведра!

Разумеется, готовить ее следовало по методу академика Александрова. Чуть ли не на другой день после нашего прибытия он прочитал небольшую лекцию о том, что в зависимости от метода засола икра бывает зернистой, паюсной и ястычной.

– Я вам покажу, как получается самая ценная икорка, – зернистая! – пообещал знаменитый физик-ядерщик, утопив обе руки по локоть во внутренности здоровенной рыбины. – Вынимаем ястыки и протираем их через сито, присыпая солью, – слой за слоем, слой за слоем. Вот, смотрите…

В огромном баке начинали вздыбливаться пенные облака.

– А когда продегустировать-то разрешите, Анатолий Петрович? – спросил кто-то жалобно. – Очень кушать хочется…
– Через два часа икра будет готова к употреблению, – отозвался Александров. – Следите только, чтобы масса соли не превышала примерно одной двадцатой части от массы икры. Пяти процентов соли вполне достаточно, чтобы продукт вышел одновременно и вкусным, и малосольным! Однако я бы не советовал увлекаться одной лишь икрой. Лучше всего намазывать ее на хлеб с маслом, чтобы разбавлять сплошной белок углеводами и жирами... Что ж, везите меня домой, дело сделано!

Хорошенько ополоснув с речным песком руки, академик в неизменных трусах и бумажной шляпе отправился к катерам. А мы в ожидании икорной просолки зажаривали на кострах осетрину и телятину.

Наконец все было готово. Боже, какую мы закатили объедаловку! Усиленно пожирая огромными кусками мясо, мы не забывали и про свежайшую икру, которая имеет характерный зеленоватый оттенок. Ложками в себя загружали. То-то будет о чем рассказывать в Москве, вызывая усиленное слюноотделение благодарных слушателей...

Последствия этого лукуллова пира не заставили себя долго ждать. Уже к ночи всех разбила жесточайшая диарея, говоря по-простому – понос. Произошло белковое перенасыщение наших бедных организмов: фантасмагорические количества непривычной пищи, приготовленной в антисанитарных условиях, сыграли злую шутку. Тут и там из кустов, прошу прощения, раздавалась канонада, которая, возможно, была слышна на соседних островах.

К счастью, приличествующие случаю таблетки нашлись в судовой аптечке К-14 – «эпидемию» быстро локализовали и ликвидировали.

– Вкусненькая получилась икорка, – смеялся потом Анатолий Петрович. – Еще четыреста лет назад Парацельс говаривал, что все есьмь яд, и все есьмь лекарство, важна лишь доза!

Вот так, под ласковым присмотром академика Александрова, мы становились настоящими островитянами. Лучше всего были заметны наши успехи в рыбной ловле. Дело в том, что пищевые отходы, а их было великое множество, мы выбрасывали прямо в реку. Понимаю возмущение читателя, радеющего за чистоту Волги, – «этого нашего всего»; однако в данном случае никакого вреда экосистеме мы не причиняли.

Наш островок стал чрезвычайно популярен у рыбы: здесь она всегда находила отборный корм. Спустя несколько дней достаточно было войти в воду, чтобы она буквально вскипела от множества чешуйчатых тел. Рыбины бились в наши ноги и водили вокруг нас турбулентные хороводы. Немудрено, что однажды мы поймали громадного сома.

Собственно, сомы нам попадались и раньше, но этот оказался невероятным экземпляром, вид которого зоологи лишь по недоразумению обозвали «Сомом обыкновенным» – Silurus Glanis. Причем подцепил данное чудовище человек, прежде никогда удочки в руках не державший. Поначалу он решил, что крючок застрял в затонувшей коряге, но увидав биение могучего тела, в ужасе позвал на помощь.

За дело взялись двое крепких соплеменников: тянули и тянули тушу из воды, но никак не могли вытащить полностью. Хвост показался в воздухе лишь после того, как мы подняли огромную башку на воздетых к небесам руках. Губы сома оказались шире моих плеч – можете себе представить?

Дело было поздним вечером, поэтому мы решили не возиться с разделкой семидесятикилограммовой рыбины – это могло растянуться надолго! Вставив в пасть кукан, мы вернули добычу в воду, прикрепив кукан прочной веревкой к одному из катеров.

Между тем порядок в племени действовал такой: тот, кто первым подойдет утром к берегу, может взять для прогулки любой из катеров. Неважно, свой или чужой: кто раньше встал, того и тапки!

Наутро меня разбудили встревоженные крики. Примчавшись на берег, я застал переполох. Вдоль воды бегали несколько человек и тревожно вглядывались в волжские дали.

– Что случилось? – спросил я.
– Королевский катер исчез.
– Как так исчез? Мы же к нему сома прицепили. А где сом?
– Сом тоже исчез, – последовал лаконичный ответ.

Я поразился:
– Неужели кто-то умудрился отправиться на прогулку вместе с сомом?
– Нет, наши все на месте, – послышался сзади спокойный голос генерала Расщепова.
– Придется отрядить погоню, – пробормотал я. – Сигнал-то есть, Евгений Михайлович?

Еще в Москве он установил радиомаяки на все наши плавсредства без исключения.

– Сигнал есть, но он удаляется.

Держа в руках специальный приемничек, заместитель председателя КГБ подкручивал колесики настройки.

– В какую хоть сторону?
– Вон туда, – махнув рукой, Расщепов перекинул ногу через борт одного из оставшихся катеров. – Следует поторопиться. На бронежилетной спине генерала висел пистолет-пулемет «Узи» со сложенным прикладом.

– Марина Викторовна, мы непременно найдем ваш катер, – крикнул я, заводя мотор. – Все дельту перепашем, из-под воды его достанем!
– Спасибо, – пробормотала островитянка в непостижимых лохмотьях. – Будьте осторожны, прошу вас.

Ни один поклонник балета не признал бы в ней солистку Большого театра.

– По-моему, она не очень-то верит в то, что когда-нибудь увидит свой корабль, – хмыкнул я, набирая скорость.
– Бери левее, – вместо ответа заметил Евгений Михайлович. – Еще немного левее... Сигнал перестал удаляться, и это радует…

Катер был подарен Кондратьевой британской королевой, которая во время гастролей труппы Большого театра в Лондоне пришла в восторг от мастерства советской балерины.

– Евгений Михайлович, но мы идем прямо на тростниковое поле. Ему же конца-края не видно! Вы уверены, что катер находится именно там?
– Значит, заглушим мотор и пойдем на веслах, – меланхолично произнес Расщепов. – Сигнал все время усиливается – мы приближаемся. Пожалуй, сяду на носу.

Метров восемьсот я греб веслами в шелесте сплошного тростника, который в народе почему-то принято называть камышом. Неожиданно катер с громким стуком врезался во что-то твердое. Я обернулся к носу:

– Это он?

Раздался всплеск.

– А вот и сом, – сказал Расщепов, нависая над находкой. – Ишь ты, куда королевский катер уволок! Разворачивайся, возьмем его на буксир…

Пробравшись на корму, генерал стал просовывать канат в металлическую петлю на корме подарка Елизаветы II. Легко сказать «на буксир»: теперь мне предстояло тащить сразу и два катера, и речное чудовище!

– «Обратный путь был бы короче, если бы ты так далеко не забежал...»

Ободрившись этими словами Рабиндраната Тагора, я со страшной силой налег на весла.

Вы спросите, что мы сделали с сомом? Махало, то бишь хвост, закоптили – естественно, по методу Анатолия Александрова. Из остального налепили и нажарили котлет. Шестьсот штук! Достаточного числа желающих полакомиться ими мы так и не разыскали. Ни в соседнем племени, ни в своем собственном.

Белое пятно

Прошу не думать, будто Александров был чудаковатым «очкариком» не от мира сего, да он и очков-то никогда не носил. Прежде всего, этот ученый имел сталинскую закалку. Не потому, что был сталинистом, а потому, что блестящую научную и административную карьеру он совершил при Сталине, находясь в непосредственном подчинении у Берии, который курировал создание ядерного оружия.

– Один только жест Лаврентия, и ты мог отправиться к праотцам, – спустя годы рассказывал академик.

Возможно, вам известна история о том, как в 1946 году Александров пытался избежать своего назначения директором Института физических проблем вместо впавшего в немилость Петра Леонидовича Капицы. Хлебнув водки и ею же смочив волосы и шею, Анатолий Петрович явился по вызову Берии за приказом о назначении и стал убеждать того, что не может руководить институтом по причине собственного безудержного пьянства. – А вы находчивый товарищ, – хищно улыбнулся Берия. – Нам известно, что вы полоскали водкой рот и пользовались водкой, как одеколоном.

От такой заявки какого-нибудь «ботаника» и кондратий мог хватить. Но на лице Александрова не дрогнул ни один мускул. Правда, и деваться теперь было некуда – пришлось занять «чужое», как считал Анатолий Петрович, место. И он тут же, несмотря на немалый риск заслужить неудовольствие «наверху», помог оборудовать на капицевской даче на Николиной Горе «хату-лабораторию» – благодаря ей будущий нобелевский лауреат остался в науке!

Но пока все обошлось: в 1949-м Александрова одновременно назначили еще и заместителем Игоря Курчатова в Лаборатории №2, как на секретном арго именовался поначалу Институт атомной энергии (нынешний Курчатовский центр).

Капица же вернулся в созданный им институт только после смерти Сталина и расстрела Берии. Тем временем один большой труд, начатый в Институте физических проблем еще при Капице, а завершенный уже при Александрове, выдвинули на государственную премию. Как быть?

И Капица, и Александров попросту убрали свои фамилии из списка авторов: первый мотивировал это тем, что фактически не принимал участия в работе, а второй – тем, что идея «была не его». С этого момента два великих физика если и не подружились, то стали относиться друг к другу с огромной симпатией. Пройдут годы, и сам Александров, ученый эталонной порядочности, станет председателем союзного комитета по Ленинским и Государственным премиям в области науки и техники.

Однако будем откровенны: не только наукой и техникой интересовался Анатолий Петрович, а как всякий нормальный мужчина изрядно засматривался на хорошеньких женщин. Не помню уже, каким образом обзавелся он комнаткой в московской коммуналке, но использовал сей «запасной аэродром» по самому прямому назначению – для интимных встреч. Это не могло не раздражать людей, которые большими семьями ютились в соседних комнатенках, ведя крайне скудное существование.

Наиболее бурно протекал роман с одной актрисой – видимо, ее сердце будущий академик вздумал разбить на всю оставшуюся жизнь. Между тем «физики» умеют ухаживать за женщинами так, как и не снилось «лирикам». Александров стал устраивать своей подруге ванны с шампанским – в самом буквальном смысле.

Наполняя ванну сладкой советской шипучкой, он приглашал туда свою пассию. Ни больше ни меньше! Чтобы молодой читатель лучше понял, каким сие выглядело кощунством, напомню, что на дворе стоял 1950-й: страна с чудовищными усилиями оправлялась от жуткой войны и последовавшего затем голодомора 1946–48 годов.

Между тем ванные комнаты в квартирах еще с «доэлектрической» эпохи снабжались большим, выходящим на кухню, окном у самого потолка, которое в светлое время позволяло мыться, не зажигая света. Чувствуете, куда клоню? Верно: народу на кухне собралось много. Кто-то из жильцов догадался придвинуть к стене ванной табуретку, да и заглянуть с нее в окошко. Затем уступил место на табуретке другому, тот дал поглазеть третьему, следом подсмотрел четвертый.

Скоро все соседи, незаметно друг для друга лопаясь от зависти к «этим буржуям», обсуждали планы черной мести. Несколькими днями позже «наверх» ушла кляуза, отважно подписанная аж двумя десятками бдительных советских людей.

Анатолий Петрович обвинялся во многих грехах, которые перескажу здесь своими словами: и в разврате, и в супружеской измене, и в нецелевом использовании жилищной площади, и в барских замашках, и даже в получении нетрудовых доходов, потому что любому было ясно, что живя на одну зарплату человек в здравом рассудке не станет спускать драгоценное шампанское в канализацию.

То была катастрофа. Нравственный облик ученого абсолютно не соответствовал моральным стандартам, официально царящим в стране строителей коммунизма. Кляуза легла на стол Екатерины Фурцевой – второго секретаря Московского городского комитета КПСС.

Об этой красивой сорокалетней женщине ходили слухи, как об особе любвеобильной, ей приписывали связи со многими знаменитостями. В память о Екатериной Второй, страдавшей «бешенством матки», ее называли Екатериной Третьей, но никому так ни разу и не удалось стать очевидцем «порочащих связей».

Не зря говорят, что ханжество – понятие наступательное (в отличие от лицемерия – понятия оборонительного). Из кабинета Фурцевой поступила команда Александрова рас-топ-тать. После мучительного разбирательства он «загремел» из партии, лишился постов и директора Института физических проблем, и заместителя директора Института атомной энергии, которым по совместительству стал у Курчатова в 1949 году. Карьера была завершена.

И вот наступил 1960 год – больше десяти лет минуло. В окружении огромной свиты на очередную выставку советских высоких технологий прибыл сам Хрущев. Вертя круглой головой, двинулся по рядам. Внезапно он увидел макет очень странного объекта – что бы это могло быть? Первый секретарь Центрального комитета нетерпеливо обратился к вытянувшимся в струнку официальным лицам:
– Что за штуковина? Для чего она нужна?

Даже выслушав обстоятельные объяснения, Хрущев ничего не понял и возмутился:
– Вы мне что-то долдоните на своем языке. Расскажите по-человечески!
– Позвольте, Никита Сергеевич, – раздался в толпе голос. – Я эту штуковину сконструировал, мне проще ее описать обычными словами, избегая специальных терминов.

Первый секретарь обернулся, увидел высоченного лысого мужчину и спросил с удивлением:
– А вы кто такой?
– Александров Анатолий Петрович, научный сотрудник Института атомной энергии.
– Хорошо, рассказывайте.

Еще никогда в жизни ни одна техническая новация не излагалась Никите Сергеевичу так легко и доходчиво, как в тот день: советский вождь сразу же все понял, хотя, мягко говоря, не блистал образованностью. Александров обладал поистине выдающимся популяризаторским талантом, что далеко не всегда свойственно выдающимся ученым.

Между тем незадолго до этой случайной встречи скоропостижно умер Курчатов.

– Вот вам руководитель Курчатовского института, – обратился Хрущев к царедворцам. – И заодно председатель научно-технического совета Минсредмаша!
– Но, Никита Сергеевич, – забеспокоился кто-то. – Тут ведь такое дело...

И Хрущеву принялись нашептывать, что великого грешника, тем паче беспартийного, никак нельзя ставить во главе важнейшего звена советской оборонки. В ответ вождь гневно взглянул, и приближенные испуганно попятились.

– Немедленно восстановить в партии и назначить директором, – прорычал Хрущев. – Тоже мне, нашли, кого и за что наказывать!

Завершившееся было из-за давней амурной истории восхождение Анатолия Петровича на Олимп советской науки возобновилось.

Тем временем за дело взялись «специальные товарищи». Изо всех партийных и институтских архивов вычистили упоминания об опале Александрова, а его действительное членство в АН СССР оформили задним числом с 1953 года. Десять с лишним лет жизни Анатолия Петровича превратились в белое пятно.

А как вы хотели?

Если не подправлять историю, то окажется, что о людей, которыми гордится вся страна, некогда вытирали ноги.

Черная быль

Президентом Академии наук СССР Александрова единогласно изберут 25 ноября 1975 года; спуск Анатолия Петровича с этого Олимпа растянется почти на два года.

Принято считать, что Александрова «ушли» за взорвавшийся чернобыльский реактор, однако это один из множества мифов поздней советской истории.

Мне кажется, именно о том времени блистательно сложил поэт:

Кренится тесовый помост –
палуба обетованной галеры;
судя по расположению звезд,
прямо по курсу галеры – погост,
слева по борту фиорды и шхеры,
справа – астральные норы и сферы,
а за кормою вздымаются в рост
веры, любви и надежды химеры,
а у кормила профан и прохвост
ратуют за радикальные меры.

Супертанкер «Советский Союз» несся на погост, опасно кренясь то на один борт, то на другой, и некому было выхватить кормило из рук измельчавшей бюрократии. Такие глыбы, как 83-летний Анатолий Александров или 88-летний министр среднего машиностроения Ефим Славский, били в колокола задолго до аварии на АЭС, что и открылось в ходе расследования обстоятельств трагедии. Но погрязшее в приписках партийное начальство продолжало игнорировать технику безопасности, вынуждая и ядерщиков, и строителей рапортовать о досрочном вводе новых энергоблоков.

Как известно, сверху халатность запросто распространяется вниз: персоналом АЭС был затеян недопустимый эксперимент.

– Выяснив, что там начудили, я был потрясен, – рассказывал Анатолий Петрович, полулежа в шезлонге на «своем» острове. – Почему директор станции допустил, чтобы регламент эксперимента разработало «Донтехэнерго», которое никогда прежде не имело дела с атомной энергетикой? На оценку этот регламент отправили в Москву, в «Гидропроект». Там отказались поставить визу, но даже несмотря на это, эксперименту был дан ход! А началось все с того, что все АЭС перевели из Минсредмаша в Минэнерго, из преимущественно оборонного ведомства в преимущественно гражданское, из атмосферы военной дисциплины в сферу штатского разгильдяйства. Конечно, конструкция РБМК не безупречна, однако такие же точно реакторы установлены на Курской и на Ленинградской АЭС, а взорвалась Чернобыльская. Отчего именно она? Да оттого, что регламент эксперимента предписывал отключение системы аварийного охлаждения реактора, а также еще добрый десяток нарушений инструкции по эксплуатации АЭС. Это же все равно, что сознательно впилиться на автомобиле в дерево, после чего обвинить в аварии не водителя, а конструктора!

– Очень странное дело вышло с этим «Донтехэнерго», – задумался я вслух. – Может быть, между проектировщиками и энергетиками с АЭС имелась какая-нибудь «хоздоговорная» схема типа «ты мне заказ, а я тебе откат»? Вспомните, как рассыпались от землетрясения Спитак и Ленинакан. Когда их строили, действовала аналогичная схема: «ты принимаешь у меня дома из некондиционного бетона, а потом ты и я строим себе коттеджи из сэкономленного цемента».

– Вполне возможно, – согласился академик. – Аргументом в пользу этой версии может служить такой факт. Армянская АЭС после того же самого землетрясения целиком сохранила работоспособность. Строили ее не местные жулики, прикрытые местной вороватой властью. АЭС под Мецамором возводили лучшие специалисты со всей страны, причем под железным контролем Минсредмаша. Да и вообще в Закавказье воровство, пожалуй, на порядок выше, чем в среднем по стране.

Тут я вдруг припомнил:
– Кажется, сама Мецаморская станция-то устояла, но почти весь персонал тогда в страхе разбежался. Дезертиры! Правду говорю, Анатолий Петрович?
– О, они драпали, как зайцы, я же видел материалы расследования, – рассмеялся Александров. – Спасибо оставшимся храбрецам! Ребята сутками держались без сменщиков, пока министерство собирало специалистов по станциям со всего Союза…

Тут лицо академика помрачнело.

– Опять вернулись мыслями к Чернобылю? – догадался я. – Но ведь и с вас, и со Славского были сняты все обвинения, хотя очень многим хотелось свалить именно на вас и на него вину за трагедию. Вам-то себя не в чем упрекнуть, вы даже не подозревали об эксперименте!

– Эх, если бы только сотрудники «Гидропроекта» предупредили тогда Курчатовский институт о замысле этого безграмотного опыта, – вздохнул академик. – Но они и предположить не могли, что кто-то посмеет его осуществить без их согласия! И все равно, Чернобыль – трагедия моей жизни, мысли о ней я постоянно ношу вот здесь.

Скорбно покачивая гениальной головой в газетной панаме, Александров приложил ладонь к левой стороне груди. Во время нашей беседы с ним в низовьях Волги никто в мире еще не мог сказать, чем обернется катастрофа, разразившаяся в ночь на 26 апреля 1986 года. Слишком мало еще прошло времени – всего несколько лет. Тогда умами прочно владели дилетанты со своими пессимистическими прогнозами, а заодно – и с наивными претензиями к социализму. «Грядут массовые заболевания лучевой болезнью!»
«Пейте красное вино, иначе все умрем от рака!»
«У людей и животных будут рождаться мутанты!»
«Во всем виновата КПСС, долой коммуняк!»

От Москвы до самых до окраин ходили байки о двуглавых телятах, трехруких младенцах, килограммовых земляничинах и тридцатикилограммовых боровиках на зараженных территориях.

В 2006 году Всемирная организация здравоохранения опубликовала доклад о долговременных последствиях аварии. Оказывается, в самых «радиоактивных» регионах и правда заболели раком щитовидной железы... двести человек. Увы, один из них даже скончался. Но не миллионы, нет.

Никаких особых генетических изменений у потомства в тех местах не выявлено вовсе, а природа восстановилась даже в непосредственной близости к АЭС, – там, где некогда все «зашкаливало» и «светилось». Более того, в отсутствие таких беспокойных соседей, как двуногие прямоходящие, в лесах бешено расплодилась живность, включая благородных оленей.

Узнав, «что натворили» в Чернобыле, Александров сообщил Горбачеву о желании покинуть пост президента Академии наук. То был не экзальтированный жест раскаяния за некую вину или разочарования в деле всей жизни, но зов долга: великий ученый решил полностью сосредоточиться на науке. С одной стороны, предстояло быстро и грамотно минимизировать последствия трагедии. С другой стороны, нужно было «расшить» слабые места РБМК и усовершенствовать системы безопасности на всех АЭС страны.

Иными словами, следовало предупредить в будущем повторение событий по сценариям «абсолютного дурака». Сейчас воспоминания о том бурном времени нахлынули на академика с новой силой.

– Ты сам из нашей отрасли, и должен понимать, что Доллежаль сконструировал РБМК бог весть когда, – медленно заговорил он. – На нас страшно давили сверху, торопили, это же еще при Берии началось. Мы наперегонки с американцами разрабатывали АЭС, а одновременно – ядерные силовые установки для ледоколов и подводных лодок. Для АЭС мы приспособили реакторы, на которых прежде производили оружейный плутоний. Ясно, что по мере эксплуатации проявлялись конструктивные изъяны, велась постепенная доработка.

– Конечно, понимаю, Анатолий Петрович. В рукотворном мире вообще нет ничего совершенного, человечество шаг за шагом бредет в тумане невежества от меньшего знания к большему. И последовательно подправляет свои представления о законах бытия, в том числе и о принципах обуздания энергии атома. Вам не следует оправдываться: ни вы, ни Николай Антонович ни в чем не виноваты.

Но он, словно не слыша, продолжал:
– Недостатки реактора не были катастрофическими, мы не были обречены на Чернобыль. В инструкции мы подробно прописали диапазоны режимных параметров, за которые реактор категорически запрещалось выводить. Ну зачем, зачем они это сделали? Это же все равно, что разогнать автомобиль до ста пятидесяти километров в час и вдруг до предела вывернуть руль, чтобы наверняка распрощаться с жизнью!
– У меня лишь одно рациональное объяснение. Сам о том не подозревая, персонал станции «круто повернул руль», чтобы вы имели возможность компенсировать недостатки реактора РБМК. Причем вы сделали это прямо во время ликвидации аварии, когда еще строился саркофаг!

В конце сентября 1986 года Александров провел в Чернобыле совещание, посвященное повышению безопасности станций с реакторами РБМК и, в частности, пуску Чернобыльской АЭС. Уже 1 октября заработал первый энергоблок, 5 ноября – второй, а спустя год, 4 декабря 1987 года, пустили третий энергоблок. Только после этого Анатолий Петрович счел для себя возможным попроситься на пенсию: в начале 1988 года директором Курчатовского институт стал академик Евгений Павлович Велихов.

В возрасте 85 лет научный руководитель атомной энергетики СССР выполнил свой долг сполна: все современные отечественные реакторы по сей день основаны на его научных новациях и не менее безопасны, чем их зарубежные аналоги. И это первый итог Чернобыля.

Вторым итогом стала безудержная атомофобия, которая резко затормозила мирное использование атома во многих странах, не только в СССР. Но именно у нас атомофобия шизофренически расширилась до опасного ментального заболевания – технофобии.

Луддизм по-советски

Под сурдинку запугиваний населения последствиями чернобыльской аварии в стране набирало дурную силушку «зеленое» движение. Его застрельщиками были демагоги, почуявшие слабинку власти. Размахивая лозунгами охраны окружающей среды, они призывали закрывать заводы и шахты, АЭС и рудники.

Подобно британским луддитам начала XIX века, которые крушили станки и жгли фабрики, советские технофобы в конце XX века требовали остановки целых комбинатов и даже отраслей индустрии. Эта безумная борьба за ликвидацию рабочих мест, к сожалению, встречала горячий отклик в душах инфантильных советских людей, привыкших имитировать труд и во всем полагаться на государство. К тому же народ с каждым месяцем перестройки все больше входил во вкус огульного охаивания всего советского.

Завоевав личную популярность, самопальные «экологи» толпами валили в депутаты всех уровней, благо Михаил Сергеевич разрешил альтернативные выборы. В результате по решениям местных советов тут и там многие предприятия действительно были законсервированы – на самом пороге рыночных реформ!

Наиболее отверженной отраслью стала атомная энергетика. Ненависть к ней составила негативный базис, на котором сплачивались самые разношерстные силы, и прежде всего «незалежники» из разных союзных республик. Показательна судьба Игналинской АЭС в Литве, закрытия которой по обе стороны литовско-белорусской границы требовали фашистский «Саюдис» и не менее фашистский Белорусский народный фронт. (Забегая вперед, признаю, что они добьются-таки «победы»: почти достроенный третий блок будет разобран и по дешевке распродан, первый блок остановят в 2004-м ради вступления Литвы в Евросоюз, после чего народ поднимется на защиту оставшегося второго блока. Его ЕС требовал остановить в 2009-м, хотя этот блок давал 74% всей литовской электроэнергии. Поумнеют и белорусы, которые в разгар мирового экономического кризиса конца 2000-х годов примутся вымаливать у России кредитные средства на строительство собственной АЭС где-то на Могилевщине.)

– Разгул невежества не может длиться вечно, – утешал я, как мог, Александрова. – Все энергоресурсы планеты исчерпаемы, за исключением сил, сокрытых в атомном ядре!

Но слова действовали слабо.

– «Зеленые» хотят позакрывать атомные станции на пятнадцать или двадцать лет, пока не будут созданы абсолютно безопасные реакторы, – сокрушался Анатолий Петрович. – Во-первых, никакой реактор не может быть снабжен защитой от «абсолютного дурака», а, во-вторых, за этот огромный срок мы почти полностью лишимся профессиональных кадров. После Чернобыля атомщики и без того ощущают себя париями. На моих глазах происходила травля кибернетики и генетики, но я никогда не предполагал, что их участь разделит атомная энергетика! Подвергать остракизму целую отрасль науки и техники не менее чудовищно, чем проводить тот дикий эксперимент в Чернобыле. Если строго соблюдать правила эксплуатации, АЭС гораздо безопаснее, экономичнее и экологичнее, чем коптящие ТЭС или даже ГЭС, которые портят наши реки.

Чтобы отвлечь академика от грустных мыслей, я попытался сменить тему разговора.

– Сейчас все общественные процессы идут гораздо интенсивнее, чем при Сталине, как-никак, мы вступаем в эпоху компьютеров, – напомнил я. – Уверен, люди скоро опомнятся и начнут судить о вашем детище более объективно. Мракобесы уже сами роют себе яму. Имею в виду такую оборотную сторону технофобии, как вера в чудеса и сверхъестественные силы. Полтергейст, инопланетяне, НЛО, психотронное оружие, торсионные поля и прочая чушь не смогут долго приковывать к себе интерес, поскольку отсутствуют доказательства их существования. Разочарование придет быстро!

К моей радости, Анатолий Петрович оживился.

– Знаешь, я хорошо запомнил один эпизод своего детства, – с улыбкой начал он. – Мне тогда исполнилось тринадцать лет.
– Тысяча девятьсот шестнадцатый год? Вы ведь в феврале третьего года родились?
– Совершенно верно, – академик глянул одобрительно. – Так вот, в ту пору мои сестры бредили спиритизмом, вызывали духов разных знаменитостей. Но мой отец – мировой судья, надворный советник, – был слишком хорошо образован, чтобы молча терпеть подобную интоксикацию разума. И однажды он обратился к дочерям со следующими словами: «Хорошо, я еще поверю, что вы в состоянии вызвать дух Антона Павловича Чехова или, к примеру, Льва Николаевича Толстого. Но я никогда не поверю, что они с вами, дурами, по два часа беседовали».
– Блестяще! Именно такие гвозди и нужно вколачивать в крышку гроба для лженауки…

Но Александров, похоже, не разделял моего оптимизма:
– Тогда было смутное время, и сейчас наступило смутное время, вот и расцветает эта самая лженаука. Ты только представь себе: некоторые наши академики уверовали в знахарские способности Джуны! Не выживший из ума Брежнев, а профессиональные ученые измеряют излучения рук шарлатанки и рассуждают о какой-то биокоррекции. Позор! Помню, Волькенштейн даже вышел из себя и на общем собрании Академии потребовал развернуть системную борьбу со всей этой парапсихологической галиматьей.
– Михаил Владимирович Волькенштейн? Он ведь биофизик и лучше многих коллег знает, о чем говорит. Кстати, вы в курсе, что Брежнев присвоил Джуне Давиташвили, которой не было еще и тридцати лет, звание генерал-полковника медицинской службы?
– Что-то слышал об этом, – вздохнул Анатолий Петрович. – Нет, не при Горбачеве началась деградация, а гораздо раньше, при «дорогом Леониде Ильиче». В семидесятых страна так беспечно проедала запасы, воровала и ленилась, что в восьмидесятых осталась на бобах. Жалко, ах как жалко. Ушла великая эпоха, уходят великие люди... Да и сам я скоро уйду.

Мог ли я сказать в ответ что-либо вразумительное?

Изо всех щелей к кормилу, бешено работая локтями, лезла мелкотравчатая нечисть.

Уходила великая страна.

Публикацию подготовили Виктор Бирюков (Атяшево) и Александр Черницкий (Москва)